Иван Давыдов

И какой же русский... Ну, скажем, не содрогнется, прочитав на пригласительном билете адрес: «Большая Лубянка, 13». Однако именно там 16 сентября Александр Дугин читал лекцию. Чтобы не сказать - «давал концерт», но об этом позже.

Вообще по этому адресу находится культурный центр МВД РФ. С крутой лестницей, бордельными зеркалами в холле (одно абсолютно круглое, в тяжелой деревянной раме, представляете себе?), и строгой охраной.

Охранники не без некоторого изумления взирали на гостей. У входа, потрясая традиционалистскими бородками, курили люди в черном, с форменными повязками Евразийского союза молодежи на рукавах. Ждали пророка, который задерживался.

Уже в зале выяснилось, почему.

- Мы ничего не знаем о лекции, кроме названия, - сообщил ведущий. - Обычно Александр Гельевич начинает записывать текст за час до выступления. Это будет настоящий сюрприз. А название такое: Ночь и ее лучи.

И тут, наконец, появился дописавший лекцию Дугин.

И сообщил, что лекции можно было бы не читать. Хватило бы расклеенных по городу афиш с энигматическими знаками. Лекция, пообещал пророк, будет происходить внутри нас, а он только поможет пробудиться внутреннему голосу.

И предложил заняться гонзо-метафизикой. Напомнил о «Страхе и отвращении в Лас-Вегасе», гонзо-журналистике и прочем.

Стало ясно, что Дугин собирается говорить долго.

Наша цель - реабилитация ночи и ее свиты. Мир тонет в болоте банального. Именно банальность погубит человечество. И ночь от банального нужно спасти.

Что такое ночь? Когда мы спрашиваем себя об этом, в нас говорит остаточный морализм. Мы боимся зла, темноты, ночи. И ночь прячется, ночь исчезает.

А если умолкает морализм, заводит свою речь гедонизм. Ночь - это секс и выпивка. (Элементы дипсомании с эротическим акцентом, сказал эрудированный лектор.) Для людей, не обучавшихся в гимназии, поясню - дипсомания это вид запоя. Дипса - жажда, мания - безумие.

Тут случилось то, что Дугин пообещал с самого начала. Во мне пробудился внутренний голос и начал занудно бормотать - вечер пятницы надо проводить по-другому. Дипсомания, опять же, не говоря об эротизме.

Пока я давил в себе демона, который пожизнерадостнее сократова, хоть и не такой умный, оратор перешел к рассмотрению аспектов ночи.

Во-первых, предложил пережить ночь как опыт. Отбросить индивидуальность и обратиться к ней как к событию. Настроиться на нее без предрассудков и предощущений. Сделать ночь говорящей. Познать темное через еще более темное. Прорыть ход к ее дну и убедиться, что черным по черному на лбу у ночи что-то написано.

И только философы способны видеть в темноте. Как совы.

Здесь в зале погас свет. Спокойный голос лектора убаюкивал. Приходилось постоянно бороться с риском погрузиться в ночь немедленно и безвозвратно. А ведь люди вокруг, неловко.

Во-вторых, продолжил Дугин, надо отказаться от представлений о ночи как умалении дня. А для этого обратиться к ее свите. Свита ночи - мгла, мрак и тьма. Мгла, сказал Дугин, это туман, облака, в общем, небо. Мрак - состояние угасания, энтропия, смерть как умаление. Не то, что умирает, но сам процесс умирания. А вот тьма - прозрение в сущность ночи, поскольку не означает ничего, кроме самой себя. Тьма - объемлющая мир видимого граница, то, откуда и куда мы идем. Тьма сливается с ночью.

Это уже небанальное суждение о ночи, похвастался Дугин, но пока ночь все еще ускользает от нас. Чтобы понять метафизику ночи, надо перестать воспринимать ее как границу.

Рене Генон как-то сказал, что небо всегда повернуто к нам лицом, а земля спиной. Небо говорит с нами, а земля молчит. Земля есть конец небесного дискурса. Ночь и земля сообщают нам только одно - ваше время вышло, у вас на балансе не осталось никаких денег. (Что-то личное, возможно, но волнение напрасное - билеты на лекцию продавались по двести рублей, и в зале сидело долларов не менее семисот, если перевести на московские деньги.)

Ночь - здесь последовало этимологическое рассуждение, заставившее бы филолога разрыдаться, но, судя по тишине в зале, филологи отсутствовали - есть замена слова «ничто». Мы не знаем имени ночи. Мы не видели лица ночи, как и лица земли. Где тайный лик земли, там то, что чернее черного. Это и есть тайна лучей ночи.

Тут ненадолго заиграла музыка.

Пророк тем временем делился соображениями о мести ночи в мифологиях различных народов, но я эти рассуждения опущу, беспокоясь о психике людей с традиционными представлениями о классических мифах.

Затем речь зашла о монотеистических традициях. Ветхий завет говорит - и был вечер, и было утро, то есть ночь предшествует дню. Православная литургика именно в пространство ночи помещает свои богослужения. В допетровской Руси люди ночами молились, а днем спали, и к тем, кто этого не делал, относились с подозрением. Да и в пророка мусульман именно ночью вошла плоть священного Корана.

Для метафизиков ночь была сферой потенциального, в отличие от актуальности дня. Но число возможностей бесконечно, актуальное - лишь одна из потенций, не более.

Тут Дугин взмахнул руками, и мне показалось, что сейчас он полетит над залом, как сова, священная птица философов, и в сумерках напишет что-нибудь, хотя бы серым по серому.

Но он остался на сцене и продолжил читать свои стихи. Ой, то есть, извините, лекцию.

Во чреве ночи есть семена того, что может быть и есть, того, что может быть, но чего нет, однако есть и то, чего быть не может вообще. Эти семена невозможного и есть тайна чего-то более черного, чем само черное. Нужно увидеть ночь, рождающую наш свет и свой свет. Увидеть ее черные лучи.

Я всмотрелся в темноту зала, но узрел только румянец на щеках Вовы Акваланга, писателя и евразийца. Впрочем, если Дугин - тьма, то члены ЕСМ и есть его лучи, наверное.

А Дугин неплавно перешел к апологии Ксенофана. Был такой греческий философ, который учил, что все состоит из земли. Это учение лектор назвал единственно верным. Потому что живородящая земля не повернута к нам лицом. Она тотальна. Причем именно русская ночь, она же - русская земля.

Во мне второй раз проснулся демон, напомнивший сперва, что от Ксенофановых трудов мало что сохранилось, а затем фрагмент из Пушкина (Ксенофан в русском переложении):

Каждый в меру свою напивайся. Беда не велика
В ночь, возвращаясь домой, на раба опираться; но слава
Гостю, который за чашей беседует мудро и тихо!

Мы сами пишем чужие книги, утешил Дугин, а не читаем их. Хайдеггера и Батая не существует, это персонажи нашего фольклора, как и весь остальной мир. Ведь и Францию, к примеру, мы мыслим по-русски, а другой Франции у нас нет. Существует только русская Франция, русский мир. Русское все. Русское все вообще. (Можно допустить и существование чего-то нерусского, но допущение - это только допущение.)

Вне народа нет онтологии, поэтому бытие есть вещь сугубо русская. А если и есть иное бытие, оно нам, во-первых, неведомо, а во-вторых, неинтересно.

И тут, подтверждая собственные слова, лектор перешел на французский. А пока зал осмыслял обширную цитату из Селина, попросту исчез. Да и был ли? Серой в зале, во всяком случае, не пахло.

Кто-то из неофитов спросил, можно ли задать вопрос докладчику. Какому докладчику? На сцене остался ведущий, который улыбаясь сообщил, что вопросов сегодня не будет. Только ответы.

А я отправился в московскую ночь. Пятница, все-таки. Алкоголизм и прочее. Крепкое спиртное тоже ведь пишет в голове черным по черному, просто не все умеют читать эти надписи.

Но некоторое время думал по инерции о лекции, вернее поэме, прочитанной А. Г. Дугиным. Что, если это проза, да и дурная, - думал я чужими словами и не находил ответа.